380 тысяч знаков терпения. Как создается единственный в мире рукописный экземпляр «Книги скорбных песнопений»?

Рука, которая не спешит

В доме Рубена Малаяна тихо так, как бывает, когда человек сосредоточен, а не когда ничего не происходит. Нет фонового шума, нет суеты, нет попытки создать атмосферу. Просто пространство, в котором кто-то давно и упрямо делает свою работу. Большой стол. Бумага внушительного размера. Свет, выставленный так, чтобы не уставали глаза. Все остальное — лишнее.

Рубен переписывает «Книгу скорбных песнопений» Григора Нарекаци. От руки. Проект идет уже полтора года и, по его расчетам, столько же еще впереди. Никакой спешки тут быть не может — не из-за возвышенности замысла, а по чисто физическим причинам.

Три листа в день — предел. Каждый лист — полтора–два часа непрерывного письма. Формат 33 на 66 сантиметров. Спина затекает быстрее, чем приходит вдохновение. Это не метафора, а расписание.

Всего — больше 380 тысяч знаков.

Почему именно «Нарек»: сделать то, чего не делали столетиями: переписать «Нарек» полностью, вручную.

После появления печати такие тексты перестали переписывать, потому что это нерационально. «Нарек» слишком длинный. Слишком трудоемкий. Слишком неудобный для человеческой руки.

Вероятно, последний раз кто-то писал его целиком от руки триста лет назад. Может, больше.

Текст без флага

Для армянской культуры «Нарек» — книга второго круга святости. Не Библия, но рядом. При этом сам текст почти лишен национальных акцентов. Его написал монах IX–X века, человек с необычно широким мировоззрением, космополит, задолго до того, как это слово вошло в обиход.

Это один из тех текстов, которые не объясняют, как жить правильно, а разговаривают с читателем напрямую — иногда жестко, иногда неожиданно лично.

Оригинал книги не сохранился. Полный текст дошел только в XI веке, в Киликии. Все, что было до этого, утрачено, переписано, искажено, восстановлено.

В каком-то смысле Рубен сейчас продолжает ту же цепочку потерь и возвращений.

Старый язык и новые паузы

Текст написан на грабаре — староармянском языке, который современный армянин понимает лишь частично. Многие слова изменили значение или вышли из употребления. Рубену приходится останавливаться, сверяться, переводить.

Иногда вопрос не в смысле целой фразы, а в одном слове, которое выглядит знакомо, но значит совсем другое. В такие моменты работа замедляется из-за необходимости быть точным.

Ошибок быть не может. Это не дизайнерский проект, где допускается интерпретация. Это переписывание текста, который уже пережил слишком много искажений.

Не диалог, а расстояние

Рубена часто спрашивают, чувствует ли он диалог с Григором Нарекаци. Он отвечает осторожно. Слишком осторожно для красивой цитаты.

«Если бы Нарекаци оказался сейчас в комнате, они вряд ли поняли бы друг друга. Один говорил бы на языке X века, другой — на языке XXI. Формально это один и тот же армянский, но по факту — два разных мира».

Рубен говорит, что сможет ответить на этот вопрос только после завершения работы. Когда текст закончится и появится дистанция. Пока — рано.

Усталость как часть процесса

Работа выматывает. Глаза. Рука. Спина. Ментальная концентрация, которую невозможно держать бесконечно.

Когда становится тяжело, Рубен выходит в сад. Переключиться, почитать, побыть между деревьями, вернуться в тело.

Он говорит об этом без романтизации. Восстановление — такая же часть работы, как письмо.

Бумага против экрана

Рубен много преподает и постоянно возвращается к одной мысли: работа с материалом дисциплинирует иначе, чем работа с экраном. У бумаги есть сопротивление. У чернил — необратимость. Ошибка остается.

В цифровой среде нет оригинала. Есть версии. Копии. Воспроизведения.

Этот «Нарек» — один. Даже если его переписать снова, он будет другим. Не лучше и не хуже — просто другим.

Что это оставит после себя?

Книга в привычном смысле из этого не получится. Формат слишком большой. Листы будут храниться в футляре или экспонироваться на стенах. Возможно, появится альбом — каллиграфия плюс адаптированный текст и переводы, чтобы читать было возможно, а не только красиво.

Рубен не пытается угадать, как эту работу будут читать через двадцать, пятьдесят или сто лет. Он вообще старается не думать о финале. В проекте такого масштаба любое забегание вперед только мешает — рука начинает спешить.

Сейчас для него важнее другое: день, в который он может написать три листа и остановиться вовремя. Текст, в котором не допущена ни одна ошибка. Усталость, после которой все равно хочется вернуться к столу на следующий день.

Этот «Нарек» не стремится стать удобным. Его нельзя пролистать, невозможно унести под мышкой, трудно даже прочитать без подготовки. Он не подстраивается под современного человека — и в этом его принципиальность.

В мире, где почти любой текст существует в бесконечном количестве копий, здесь есть один-единственный экземпляр. Одна рука. Одна скорость. Одно решение — не ускоряться.

Возможно, именно это и останется главным: не попытка переосмыслить древний текст, а жест внимания к нему. Долгого, упрямого, физически ощутимого.