«Будьте готовы ко всему!», или Цена героизма в воспоминаниях ликвидаторов Чернобыльской АЭС
К 40-летию аварии на Чернобыльской АЭС MIR24.TV публикует воспоминания ликвидаторов — тех, кто занимался сооружением саркофага над обломками 4‑го разрушенного энергоблока, очисткой территорий от радиоактивной пыли, дезактивацией — всем тем, что позволило защитить мир от радиационного ада.
Это не сухие факты из учебников, а живые истории людей, которые буквально своими телами остановили катастрофу. Их голоса — это рассказ без пафоса, без ретуши: о том, как ходили в зону отчуждения, как доверяли приборам и не знали, чем заплатят за облучение.
«Надо работать» — мы твердили эту фразу, как заклинание
«Почему-то самое тягостное впечатление в первый день на меня произвели стаи породистых собак, вынужденно оставленных хозяевами при эвакуации. Они словно были символом беспомощности и абсурда происходящего. Это гнетущее чувство я отгонял, повторяя про себя как заклинание: надо работать, надо работать, надо работать».
Летом 1986 года Юрий Кулаков, 26-летний старший лейтенант внутренней службы, вернулся домой, в Ворошиловград (сейчас Луганск), из Москвы после сдачи сессии в Высшей пожарной инженерно-технической школе МВД СССР. В родном городе он работал преподавателем в Учебном центре пожарной охраны УВД. Дома Юрия ждали жена и двухлетний сынишка, а также родители, у которых он — единственный сын. Но погрузиться в спокойное семейное счастье так и не вышло.
К тому времени он уже знал о Чернобыльской аварии. Все было неясно, официальная информация приходила самая скудная. Было понятно лишь одно: случилось что-то «ужасное, небывалое, связанное с высоким уровнем радиации». Из Чернобыля и ближайших населенных пунктов в спешном порядке эвакуировали всех жителей. Нужны были добровольцы для противопожарных работ на атомной станции. Решение было почти мгновенным. «Если нужно, я готов», — доложил Кулаков своему руководству.
Он до сих пор хорошо помнит, как в конце августа 1986 года автобусы увозили ворошиловградский сводный отряд из 464 человек «от ясной и простой жизни, которая для них никогда уже не будет прежней». Это не просто фраза Юрия, а осознание: после Чернобыля они вернулись уже другими: с новыми представлениями о безопасности, о цене долга и о том, что значит «помогать».
Чтобы понять это, достаточно вспомнить, какую цену пришлось заплатить самым первым ликвидаторам на Чернобыльской АЭС. Непосредственно во время аварии острому радиационному воздействию подверглось свыше 300 человек из персонала АЭС и пожарных. Из них 237 получили диагноз «острая лучевая болезнь». 31 ликвидатор умерли в течение первых трех месяцев после аварии, то есть примерно до конца июля 1986 года — от острой лучевой болезни и тяжелых радиационных ожогов,
Шестеро пожарных, и среди них ученик и товарищ Юрия Кулакова — Виктор Кибенок — умерли первыми, в течение нескольких недель после того, как спасли мир от ядерной катастрофы.
С болью вспоминает Кулаков о Викторе Кибенке, у которого был куратором группы в Центре: как они быстро нашли общий язык, как ездили вместе в командировку в Киев и жили у родителей Виктора. Он говорит, что Кибенок — простой, спокойный, отзывчивый парень, и его смерть стала для него тяжелой личной утратой. Для него пожарные, которые первыми встретили пламя, стали символом того, что «короткая жизнь, прожитая на пределе, может быть гораздо более значимой, чем долгая и спокойная».
Первые минуты в городе Припяти, в зоне отчуждения, поразили Кулакова: мертвый город, обрывки бумаги по ветру, высохшее белье на веревках, детские игрушки на земле. Все говорило о том, что жители покидали дома в спешке. Воздух, который «невидимо убивает», и тишина, «сводящая с ума», настолько поразили, что чувство нереальности оставалось с добровольцами постоянно.
Юрий рассказывает, что его назначили старшим смены группы профилактики: около 10 человек в подчинении, работа в три смены. Их задачей было не допускать пожаров на станции, где ведутся круглосуточные сварочные работы для строительства саркофага. Он вспоминает непрерывные инструктажи, ощущение, что «атомная станция — спящий вулкан, и любая искра может привести к катастрофе».
Особенно ярко запомнился один ночной пожар: горела деревянная опалубка прямо возле реактора. Кулаков берет огнетушитель, окликает двух сварщиков, кричит им, чтобы принесли ведро воды и песок. Дальше около 20 минут они втроем тушат огонь своими силами. Юрий понимал, что если бы им не удалось потушить возгорание, пришлось бы вызывать технику, дополнительных людей — и это было бы гораздо более опасно для всех.
За этот поступок он получил нагрудный знак «Корчагинская вахта». И сейчас вспоминает это, как признание: та его маленькая победа имела огромное значение.
«В свободное время мы старались отвлечься: смотрели фильмы, играли на гитаре, устраивали посиделки. Ежедневной рабочей рутиной стали маски‑«лепестки», дозиметры, душ при входе и выходе», — рассказывает Юрий.
Официально считается, что он получил 19,91 рентген. Но «ребята говорили: умножай на три». Ведь когда Юрий тушил опалубку, явно «хватил» 35-40 рентген. Вспоминает, что тогда мало знали, как именно радиация влияет на здоровье и наследственность, но осознавали, что риск есть. Юрий с горечью вспоминает, как через годы он заболел: мучили сильнейшие головные боли, скачки давления, потрескалась кожа на ладонях и ступнях, стало беспокоить сердце. Бывший ликвидатор прямо на работе перенес инфаркт. Но он не сдавался, не уходил ради семьи, ради дочери Алены, которая родилась в 1991 году.
«Нам многие говорили: ни в коем случае не рожайте больше детей, но моя жена — смелая женщина — решилась», — улыбается Юрий.
«Пока Алена была маленькая, я не мог уйти с работы, хоть и очень тяжело уже было. Не хотел, чтоб она стеснялась отца-пенсионера. Хотел, чтоб она гордилась отцом-офицером, поэтому ждал, когда вырастет. Ушел на пенсию только в 2006 году», — рассказывает Юрий.
После Чернобыля Юрий прослужил еще 20 лет. Всего же на одном месте работы трудился целых три десятилетия. Прошел путь от преподавателя до начальника Учебного центра, от лейтенантских погон до полковничьих. Сейчас, с высоты десятилетий, Кулаков говорит, что не жалеет о своем решении стать ликвидатором. Он видит в этом событии не только личную драму, но и профессиональное испытание, которое изменило его взгляд на жизнь, службу и человеческий долг.
Под саркофагом смерти: 10 минут на жизнь
Сегодня мы редко задумываемся о том, насколько долго длилась невидимая война в зоне отчуждения. Целых четыре года в особой зоне работали люди, рискуя здоровьем ради того, чтобы уменьшить последствия и не допустить повторения трагедии. Среди них были и ликвидаторы, и научные сотрудники, которым предстояло детально изучить последствия радиоактивного загрязнения, и персонал, продолжавший следить за процессами, проходившими в четвертом реакторе, и обеспечивающий работу трех работоспособных энергоблоков.
Подполковник Мирослав Макаров попал в зону в 1989 году как специалист‑практик, годом раньше окончивший Военную академию химической защиты в Москве. До этого Макаров возглавлял отдел радиационной и химической защиты Штаба гражданской обороны Амурской области. Макарову тогда было 37 лет, дома остались ждать его двое детей и жена.
В Чернобыльской зоне его распределили на самый опасный участок — в оперативную группу особой зоны по объекту «Укрытие». Так назывался саркофаг над четвертым, взорвавшимся реактором. В обязанности Мирослава Макарова входило распределение задач между военнослужащими, выполнявшими работы по дезактивации (смыву радиоактивных загрязнений) в помещениях под этим самым саркофагом. Каждой бригаде давалось лишь 10 минут на выполнение своих функций, больше в этой зоне находиться было опасно для жизни.
Сам Макаров находился там около часа в день. Заводил сначала несколько бригад первой смены, объяснял, что и как делать, контролировал процесс, выводил. Через несколько часов заводил бригады второй смены. А в перерывах между обработками в этих помещениях работал персонал станции. Шел уже третий год с момента трагедии, а радиация под саркофагом каждые шесть часов накапливалась такая, что находиться там было смертельно опасно.
Мирослав Макаров помнит, как первый раз шел по территории станции, где под реактором копилась смертельно опасная радиация, а три остальных энергоблока все еще продолжали выдавать электроэнергию для СССР. Он описывает странное физическое напряжение: «Прошел первый реактор — спина взмокла, подошел ко второму — по спине потекли капли», хотя никаких видимых угроз не было. Все, что защищало людей, — это респираторы и спецодежда при дезактивации. Остальное время передвигались по станции в обычной форме, проходя каждый вечер душ, переодевание и радиохимический контроль.
Расквартированы офицеры особой зоны были в Чернобыле, в 10 км от АЭС, в основном лагере. Мирослав Макаров жил там вместе с коллегами‑научниками и спасателями со всего Союза. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что вместе с ним в зоне работает его родной брат — военный медик‑токсиколог. Телефоны тогда были роскошью, братья даже не догадывалось, что приехали туда одновременно. До приезда они не знали о совпадении командировок, а потом оказались связанны одной миссией: медики изучали влияние радиации, а ликвидаторы с ней боролись.
Каждый ликвидатор в особой зоне носил с собой дозиметр и специальные пластины‑таблетки, которые накапливали радиацию. По ним раз в неделю определяли дозу облучения. Срок службы в особой зоне для таких офицеров, как Макаров, обычно составлял до двух месяцев — за это время офицеры успевали получить максимальную допустимую нагрузку. Каждый день считался за три «боевых».
Многочисленные бытовые детали оставили в памяти не меньше, чем опасность: в столовых кормили «как на убой» и бесплатно. Макаров вспоминает, как привык есть сразу две порции, не поправляясь. «Все сгорало, такое эмоциональное напряжение было. Было отлично налажено и обеспечение газированными напитками, за сутки каждый выпивал по несколько литров».
Отработав на ЧАЭС два месяца, Мирослав Макаров вернулся в Амурскую область с бесценным опытом и твердой уверенностью, что работу по радиохимической защите в регионе надо совершенствовать. Впоследствии он добился полной модернизации региональной системы радиохимической защиты.
Мирослав Макаров многие годы служил в должности заместителя начальника Главного управления ГОиЧС Амурской области. Сейчас ветеран МЧС России, полковник запаса делает все для того, чтобы сохранить память о героях невидимой войны в Чернобыле. Ведь те, кто приложил огромные усилия для устранения последствий аварии, жертвуя своим здоровьем, просто не могут быть забыты.
«Поразили масштабы: движение людей и техники, как в муравейнике»
«Главный урок Чернобыля — мы всегда должны быть готовы к любой катастрофе!». Так говорит чернобыльский ликвидатор и ветеран МЧС, полковник в запасе Виталий Хиночек. Когда произошла авария, Виталий учился в Военной академии химической защиты им. Маршала Тимошенко.
«Мы знали о серьезности случившегося уже днем 26 апреля 1986 года. На следующий день уже были в готовности отправиться на ликвидацию. Однако в зону Чернобыльской катастрофы я с товарищами из Академии попал только через 4 месяца, после ее окончания», — вспоминает он.
«К месту аварии мы прибыли 1 сентября 1986 года. Меня поразили масштабы: движение людей и техники, как в муравейнике, но без хаоса — строгий порядок, каждый выполнял конкретную задачу, — рассказывает Виталий. — Наша колонна ежедневно пересекала так называемый «рыжий лес» — это зона деревьев, преимущественно сосен, около 10 тысяч квадратных километров к западу от атомной станции. Этот лес принял на себя наибольшую долю выброса радиации во время взрыва реактора 4 энергоблока. Высокая доза поглощенной радиоактивной пыли привела к гибели деревьев и окрашиванию их в красно-бурый, рыжий, цвет. Все мы привыкли видеть радующую глаза лесную зелень. А «рыжий лес» внушал чувство нереальности происходящего».
Город Припять, эвакуированный за сутки (45 тыс. жителей), шокировал тишиной:
«Представьте — огромный современный город, и этот город мертв, безлюден. Многоэтажки, школы, городской парк с колесом обозрения — и нигде нет ни одного человека, полная тишина. Это действительно наводило ужас».
«Если бы пожарные не остановили огонь, последствия были бы страшнее, — уверен Виталий. — Взрыв случился в 1:23 ночи, вызов в 1:24, караул прибыл в 1:28. К четырем утра локализовали, к шести — потушили. Огонь грозил третьему блоку. Два начальника пожарных караулов — Владимир Правик и Виктор Кибенок, первыми прибывшие к горящему энергоблоку, получили огромные дозы радиации и менее чем через месяц скончались от острой лучевой болезни, посмертно — Герои Советского Союза».
Хиночек командовал батальоном из прибалтийских запасников. «Задача — очистить в Припяти от радиации детский сад и школу, для проживания и дальнейшей работы прибывающих вахтовиков — ликвидаторов. Мы убирали осколки со значительными следами радиации, срезали грунт и увозили все в грязехранилища. Работали ежедневно, никаких выходных! В зоне катастрофы я пробыл 25 дней — с 1 по 25 сентября 1986 года».
«Самым рискованным фактором было радиоактивное излучение. Оно невидимо, от чего еще более опасно, — рассказывает ликвидатор. — Радиоактивная пыль страшна тем, что попадает в легкие, поражает другие внутренние органы. Поэтому в зоне я всегда находился в средствах защиты — носил респиратор, дозиметр. После работы мы тщательно отряхивали обмундирование, плюс баня с парилкой в полевых условиях».
Ликвидаторы постепенно накапливали опыт: знали чистые зоны, знали, где не следует долго находиться. Но ветер перемещал пыль. Это создавало определенное напряжение. Ни при каких обстоятельствах нельзя было поступать легкомысленно. Как командир, Виталий отвечал за людей.
«Слухи о мутантах — выдумки, — уверен ликвидатор. – Видел гигантские грибы, слышал о лучевой болезни у коллег. Мутантов не встречал».
После катастрофы в мире стало меняться отношение к «мирному» атому. Некоторые страны вовсе отказываются от строительства АЭС. Вопросы безопасности — это главные вопросы, увернен Виталий.
«Должны учитываться все возможные риски: пожар, землетрясение, военные действия, даже падение метеорита — говорит ликвидатор. — Конечно, нужно учитывать опыт аварий, включая человеческий фактор: обыкновенная невнимательность или ошибка специалиста дорого может обойтись. Уроки Чернобыля жестоки».
Необходима постоянная готовность к катастрофам — авария не ждет. Фукусима застала японцев врасплох. Опыт Чернобыля уникален: от эвакуации до «саркофага». Он лег в основу Единой государственной системы предупреждения и ликвидации ЧС по всей стране. Этот опыт пригодился при ликвидации уже множества аварий и катастроф во всем мире.
Виталий Хиночек более 20 лет работал в МЧС, неоднократно лично участвовал в ликвидации чрезвычайных ситуаций, работал первым заместителем начальника Главного управления МЧС России по Республике Коми. После увольнения в запас в декабре 2011 года продолжил службу в должности помощника руководителя Главного управления.
Лифт в радиационный ад, тяжелая вода и тишина зоны
К началу зимы 1986 года сводный отряд для устранения последствий аварии на Чернобыльской АЭС был создан из пожарных Крыма. В него вошли 168 добровольцев из Симферополя, Севастополя, Керчи, Ялты, Феодосии и других городов и районов полуострова, отобранных под конкретные задачи.
7 декабря в зону отчуждения отправилась первая группа из 12 человек под руководством начальника УПО УВД Крыма полковника Александра Криворучко. Они должны были организовать базу для главного отряда. Но на деле они занимались всем: тушением постоянных возгораний, дезактивацией станционного оборудования, машин и построек ЧАЭС, а также откачкой «тяжелой воды» из-под реакторов. Крымские пожарные помогли также с запуском энергоблоков №2 и №3, создав биологическую защиту. Так называлась бетонная защитная преграда под реакторами. Она была построена для предотвращения просачивания радиоактивных руин реактора №4 в нижние уровни и грунтовые воды.
Подполковник Виктор Тимофеев, замначальника штаба противопожарной службы 30-километровой зоны, вспоминает:
«Ликвидаторов набирали прежде всего из местных жителей соседних областей, но задач было так много, что их не хватило. Сразу после катастрофы нас подняли по тревоге. В августе 1986-го я ездил в Припять на разведку и подготовку личного состава (отряда бойцов для работ в зоне радиационного заражения Чернобыля). По возвращении меня включили в создание Крымского сводного отряда. Условия отбора были строгими: отличное здоровье, опыт, выносливость, предпочтительно комсомольцы или партийцы, плюс наличие семьи с детьми. Как на войне, здесь проявились и героизм, и малодушие. Некоторые отказались ехать, но многие откликнулись на призыв Родины и выполнили долг с честью».
Александр Андрющенко, замполит крымского отряда и член Совета ветеранов ГУ МЧС по Крыму, рассказывает о прибытии в зону так: «В автобусе ехали весело, но в зоне все притихли. Удручающая картина: брошенные дома, вещи, одичавшие животные. Людей эвакуировали молниеносно, чтобы избежать без паники. Поэтому там все и осталось, включая дорогие машины».
«Прибыли — выгружаем КИПы и барахло, а нас отчитали: участок зараженный. Перетащили все в более чистое место. Дороги в зоне дозиметристы проверили, водителям велели гнать на зараженных участках на максимуме. При прибытии в зону многие в крымском отряде испытывали радиофобию: боязнь радиации, опасения за здоровье (знали, что после радиации бывает рак, бесплодие, мутации). Беседы с шестью предшественниками (ликвидаторами, работавшими раньше) успокоили: они поделились опытом — как работают дозиметры, сколько безопасных норм, как принимать йод, что реально угрожает».
«Никто там не отлынивал — работали все», — продолжает Виктор Тимофеев. Даже кухонный персонал получал дозу облучения. Смены длились 6-8 часов, четыре смены в сутки. Руководили ими профи-профилактики, осваивавшие новые технологии на ходу, поскольку опыта не было. «В Зоне давила пустота и тишина — глухота какая-то, — вспоминает Тимофеев. — Пустые деревни кругом. Остались лишь редкие семьи стариков, вернувшихся после эвакуации. Мы их продуктами снабжали, магазинов же там не было.
Вокруг — странная пустота: шаги без эха, ни птиц, ничего. Только вороны удивительным образом выживали под радиацией.
«Бывали и ЧП. Ночью на БРДМ-2 по «рыжему» лесу нас занесло на вираже — врезались в дерево. Починить на месте не вышло, вызвали помощь. Позже мы узнали, что в том месте радиационный фон составлял 500 микрорентген в час, в то время как в бронемашине — всего 15. Другая история с крымчанами произошла на самой станции. Когда они вошли в лифт, он вместо того, чтобы пойти вверх, на безопасные уровни, вдруг начал спускаться вниз, в подвал, где радиоактивный фон просто зашкаливал! К счастью, обошлось».
Крымский сводный отряд трудился с 7 декабря 1986-го по 15 января 1987-го честно и добросовестно. После них на опасную смену заступил постоянный отряд, который работал вахтовым методом по три месяца. Именно для него крымчане подготовили базу для работы. Всего же в ликвидации на ЧАЭС от МВД и пожарных Крыма участвовали 750 человек.
«Все было. В коридорах подбирали обессилевших, приводили в порядок, — вспоминает начальник дежурной смены Госпожнадзора по ЧАЭС Григорий Стринжа. — Ежедневно сдавали кровь на анализ, пили медикаменты — иначе белокровие. За 38 дней в зоне вес некоторых ликвидаторов вырос с 80 кг до 130 кг. Так проявлялось нарушение обмена веществ из-за гормональных сбоев и последствие радиационного воздействия на организм. То же происходило с животными и птицами. Внутренние органы отказывали, вот чернобыльцев и поубавилось. Ребята умирали раньше срока. Ко мне нормальный вес вернулся через 10 лет. Часы тоже «чувствовали» радиацию – ломались механика и электроника. За пределами зоны снова «оживали».
Фотографий и видео из Чернобыля почти нет.
Секретность была железная, плюс техника боялась радиации — камеры и пленки портились, засвечивались в зараженных местах точками и разводами».