Стоила как «Жигули». Как шуба стала главным символом роскоши в СССР?
Роскошь, дефицит и моральный компромисс: шуба в советские годы была не просто одеждой, а главным знаком высокого статуса. Ради норки и каракуля шли на риски, а в кино заветная шуба — как в знаменитом эпизоде «Интердевочки», где героиня приносит ее матери в подарок «от иностранного жениха» — стала наглядным маркером сбывшейся советской мечты. Что рассказывала о своем владельце шуба в разные эпохи СССР и почему именно меха открыли путь к появлению «меховой мафии»? Подробнее — в материале MIR24.TV.
Смотрите на телеканале «МИР» фильм «Интердевочка». Это одна из самых громких драм перестройки, снятая Петром Тодоровским по скандальной повести Владимира Кунина. Картина стала лидером советского проката 1989 года, собрав более 40 миллионов зрителей, и принесла Елене Яковлевой, исполнившей роль Тани, титул лучшей актрисы года. Съемки проходили в атмосфере творческих споров: режиссер даже тряс актрису за ноги, чтобы добиться нужной эмоциональности в сцене, а шведский партнер обанкротился, из-за чего фильм так и не увидели в Швеции. Несмотря на это, лента стала культурным феноменом, открыв миру жесткую правду о жизни в СССР на излете эпохи.
История шубы в СССР является весьма захватывающей и характеризуется значительным динамизмом. Предмет верхней одежды переживал взлеты и падения: от утилитарной необходимости до символа статуса, а в каких-то периодах — даже до предмета сплетен.
Меховая история СССР: взлеты, дефициты и «электрический кролик»
В первые годы после Октябрьской революции 1917 года шуба для большинства населения являлась прежде всего способом пережить суровые зимы. Крестьяне носили кожухи, горожане донашивали дореволюционные меховые вещи.
«С приходом НЭПа ситуация начала меняться: мех превратился в индикатор статуса и высокого уровня доходов. В связи с чем резко выросли спрос и предложение цельномеховых изделий. С другой стороны, шуба стала объектом криминальных посягательств. Из-за дороговизны участились кражи — в театрах из гардеробов, а в трамваях карманники порой вырезали куски меха для воротников или манжет».
«Шуба стала символом принадлежности к уважаемым слоям общества — нэпманам и партийным работникам. Вместе с тем шуба превращается в символ достатка. Яркий литературный пример — произведение Булгакова «Собачье сердце»: в нем присутствует герой в шубе как показателе своего достатка».
Рубеж 1920-1930-х годов, ознаменовавшийся сворачиванием воскресшего при НЭПе частного бизнеса, снизил значимость и, как следствие, спрос на цельномеховые шубы. В этот период ценные меха (особенно мех соболя, чернобурой лисы, песца) превратились в объект экспорта. Пушные производства и зверохозяйства стали важным источником валюты для индустриализации, а их товар — объектом повышенного спроса на международных аукционах.
Середина 1930-х годов ознаменовалась появлением сталинского «большого стиля» в искусстве, культуре и, разумеется, в одежде. Изделия из меха стали вновь пользоваться повышенным спросом.
«Выросли обороты у ведущих меховых фабрик, например, ленинградской «Рот-Фронт». Несмотря на рост спроса и предложения, натуральный дорогой мех оставался предметом роскоши для большинства населения. Данный период стал временем расцвета «имитированных» вариантов: например, «кролик под котика» (иногда его называли «электрический кролик») — специально обработанный мех кролика, который визуально напоминал более благородный мех. В качестве более демократичного знака обеспеченности предлагали горжетки (небольшие меховые накидки) из чернобурых лис и песцов», — рассказывает Михаил Хачатурян.
Послевоенный период ознаменовался смещением отношения к шубе и изменением ее роли в общественном сознании. Например, в литературе того периода, да и зачастую в быту, женщина, имевшая возможность носить дорогую шубу, рассматривалась с определенным подозрением. В ней видели «холодную аристократку» или содержанку, то есть человека, который не работает и живет за чужой счет.
1950-е годы стали временем, когда государство и торговля активно внедряли в общественное сознание ценность и значимость искусственного меха как одного из аспектов решения проблемы дефицита натурального. Михаил Хачатурян говорит: лидеры СССР на государственном уровне активно поддерживали и продвигали идею химизации одежды. Важно отметить, что синтетические шубы того времени характеризовались значительными недостатками: их тепловые свойства были значительно хуже, а качество выделки было таково, что шубы при активной носке быстро теряли форму, а ворс сваливался.
«Все это привело к тому, что в восприятии большинства населения СССР искусственный мех стал не полноформатной заменой натуральному, а скорее иллюзорным фактором доступности. Во второй половине ХХ века в СССР, а также в конце века в современной России, шуба прочно вернула себе позицию статусной вещи», — подчеркнул Михаил Хачатурян.
В 1960-е годы мех, из которого была изготовлена шуба, и ее фасон позволяли легко определить социальный статус владелицы: женщины, принадлежавшие к элитарным слоям советского общества, носили норку и чернобурку; женщины из средних слоев — цигейку, мутон или кролика. При этом спрос на натуральный качественный мех рос гораздо быстрее предложения, что становилось фактором, поддерживающим дефицит в данном секторе торговли. Подобная ситуация стала причиной того, что меховые изделия распределяли через спецмагазины или закрытые ателье. Высокие темпы роста спроса и недостаток предложения явились причиной бурного развития теневого рынка.
В 1970-х годах Юрий Андропов, возглавлявший в те годы КГБ СССР, инициировал расследование дел «меховой мафии» — были раскрыты масштабные схемы с подпольными производствами и коррупцией в силовых структурах. С другой стороны, недоступность натурального меха стала значимым фактором развития альтернативных материалов.
«Период 1960-1970-х годов ХХ века стал в СССР временем популярности шуб «под леопарда» и «под норку» из других, более доступных материалов. Шубы из искусственного меха, появившиеся в открытой продаже в достаточном количестве, вызвали изначально интерес, однако быстро стало понятно, что по практичности — несмотря на значительный шаг вперед по сравнению с предшественницами 1930-1940-х годов — они все равно уступали изделиям из натурального меха», — уточнил Михаил Хачатурян.
Роль шубы в СССР менялась от практической необходимости (согреться) к статусу (знак достатка и положения) и обратно к поиску компромисса (имитации, синтетика) из-за объективного дефицита. В общественном сознании образ шубы порой обрастал стереотипами, при этом ее ценностное значение оставалось стабильно высоким — как, собственно, и сегодня.
«Хорошая шуба — как «Жигули»: почему дефицит превратил мех в главный символ успеха?
Шуба в советской и постсоветской культуре — давно не предмет гардероба, защищающий от холода. Это сложнейший социально-экономический артефакт, который, как «сейсмограф», фиксировал все трансформации, кризисы и травмы нашего общества.
«Если мы проследим историю меха в СССР, то увидим не только историю моды, но и историю выживания, дефицита и поиска статуса. Мало кто помнит, но еще на заре советской власти мех выполнял функцию альтернативной валюты. В 1920-е годы, в эпоху НЭПа, когда государственное производство только пыталось встать на ноги, пушнина стала главным маркером успеха новой буржуазии. И именно тогда шуба стала по-настоящему опасным предметом. В архивах и мемуарах того времени полно свидетельств того, как в переполненных трамваях и театрах орудуют «меховые карманники». Злоумышленники виртуозно вырезали бритвой целые куски со спинок дорогих манто, чтобы перешить их на воротники. Шуба была буквально деньгами, которые носили на плечах, и эти деньги пытались украсть на ходу».
В тридцатые годы государство монополизирует мех. Дорогая пушнина — соболь, песец, чернобурка — становится стратегическим ресурсом. Стране нужна валюта для индустриализации, и мех уходит на экспорт. Внутри страны появляются магазины «Торгсин», где остатки дореволюционных меховых сокровищ обмениваются на базовые продукты.
В этот период шуба как таковая исчезает из повседневности, уступая место более дешевым «имитациям» и горжеткам из кролика или лисы, которые надевали поверх обычного пальто, чтобы создать иллюзию достатка.
«Послевоенный период времени. Популярны искусственные шубы из-за своей доступности. Отношение к шубам — признак достатка и роскоши. СССР руководит Хрущев. В обществе все равны. Это равенство распространяется и на шубы. Нет денег на натуральный мех — приобрети имитацию, которая не спасала от холода, а из-за плохого качества меха еще и срок эксплуатации был коротким. Именно в этот период времени появляются первые современные ассоциации — есть шуба из натурального меха, значит «содержанка», женщина не могла сама заработать столько денег», — уточняет в интервью Мария Добрина.
Самый интересный идеологический перелом происходит в конце 1950-х годов.
«Советская литература формирует новый образ обладательницы дорогих мехов, — говорит Светлана Батанова. — Если раньше шуба была просто признаком богатства, то теперь она становится стигмой. В обществе закрепляется образ «холодной аристократки» и содержанки — женщины, которая оставила трудовой фронт ради жизни на средства обеспеченного покровителя. Шуба стала маркером морального разложения. Однако к 1970-1980-м годам, в эпоху тотального товарного дефицита, маятник качнулся обратно. Система плановой экономики сама по себе порождала ситуацию, когда отдельные — особенно статусные вещи — превращались в настоящий фетиш, а доступ к ним становился мерой социального статуса».
Мария Добрина продолжает: появляется конкретная градация меха шубы и соответствующего ему статуса человека. Элита выбирала соболь и норку, представители обычного общества могли позволить себе только кролик и овчину. Шубу было сложно достать: товар был дефицитным. Приходилось откладывать деньги на шубу и даже брать ссуды, так как шуба становится предметом женской мечты.
В народном сознании закрепилась формула: хорошая шуба стоит как автомобиль «Жигули». И то, и другое было невозможно просто пойти и купить в магазине — эти вещи «доставали», выменивали, покупали через фарцовщиков. Шуба стала пропуском в закрытый мир успешных людей: жен дипломатов, подпольных цеховиков и партийной элиты.
Покупка меха становилась не просто обновкой, а инвестицией в семейный капитал и главным доказательством того, что мужчина — добытчик и надежная опора.
«Перестав мечтать о принцах, советские женщины начали мечтать о норковой шубе как о гарантии безопасности. И этот фантом оказался невероятно живучим. Даже сегодня, когда мода на натуральный мех сходит на нет, а на пьедестал выходят пуховики и эко-мех, в массовом сознании на постсоветском пространстве шуба продолжает оставаться символом «жизни, которая удалась», — подытожила в интервью Светлана Батанова.