Человек, открывший тайну «белокаменной души» России. К 100-летию советского геолога Леонида Звягинцева

31 марта исполняется 100 лет со дня рождения Леонида Звягинцева — известного петрофизика, советского геолога, автора фундаментального труда о белом камне как основе архитектуры и культурного ландшафта Центральной России. Именно белый камень стал материальной базой городов Золотого кольца и во многом сформировал визуальную и культурную идентичность этих территорий. Его дочь — российский современный паблик-арт-художник, живописец, куратор Марина Звягинцева — сегодня последовательно развивает тему памяти и архитектуры, продолжая художественные поиски, связанные с наследием своего отца. В интервью MIR24.TV мы поговорили о том, как Леонид Звягинцев во многом опередил свое время, почему подмосковный белый известняк стал фундаментом нашей архитектурной культуры и где искать «материал будущего» для российских городов. 

— 100-летие Леонида Звягинцева в первую очередь повод оглянуться назад. Марина, каким он остался в вашей памяти вне рабочих кабинетов и экспедиций?

Отец был очень разносторонним, увлеченным человеком. Ему быстро становилось скучно от рутины — все время хотелось чего-то нового, какого-то движения. И, кажется, это я от него унаследовала. Хотя в семье художников не было, именно благодаря ему я в итоге выбрала эту профессию. Дома все время были книги по искусству, альбомы, какие-то каталоги, а родители ходили на выставки. Тогда такие вещи вообще-то было сложно достать, а у нас они стояли на полках, и я буквально среди них выросла.

— Геолог — профессия романтиков и первооткрывателей. Чувствовался ли в нем этот дух «искателя», когда он работал над своим фундаментальным трудом о белом камне?

Отец часто повторял, что самое интересное рождается на стыке разных областей. Он занимался петрофизикой и, по сути, соединил петрографию с физикой. Говорил, что его не понимают ни те, ни другие, потому что он «между». Но именно это ему и нравилось — смотреть на камень под своим, особенным углом, что и делало его редким специалистом.

По характеру отец был человеком творческим, хотя выбрал геологию. После Великой Отечественной войны у ветеранов была возможность поступать в любой вуз (за исключением отдельных творческих направлений) без экзаменов. Он выбрал геологический — там тоже была романтика и, как ему казалось, отсутствие рутины.

Одним из первых отец серьезно занялся изучением белого камня — известняка, из которого построены многие русские церкви. Казалось бы, материал хрупкий, но храмы стоят веками. Его интересовало, почему так происходит.

Он исследовал подмосковный камень. Я не специалист, но насколько понимаю, причина в том, что этот материал «дышит»: имеет поры, приспосабливается к климату, поэтому и выдерживает морозы.

Когда восстанавливали Храм Христа Спасителя, он настаивал на использовании именно местного белого камня, а не импортного. Да, он может желтеть или зеленеть, но служит столетиями — и это главное.

— Леонид Звягинцев прошел через огонь Великой Отечественной войны. Какой след эти страшные годы оставили в его жизни?

Он прошел войну совсем молодым, в семнадцать лет, и тяжело справлялся с ее отголосками. Кино о войне не смотрел — не мог. «На войне как на войне» — единственный фильм, который он принимал. Говорил, что там показано: война — это тяжелая работа.

Из-за мрачных воспоминаний он не любил заниматься «техническими» бытовыми вопросами, например, ремонтом машины, потому что вспоминал, как после боя все отдыхают, а механик-водитель чинит технику.

Иногда после таких фильмов ему снились кошмары, он кричал во сне. Мы старались не поднимать эту тему. И еще одна особенность, которая была ему присуща — он водил обычную машину, как танк. Москвич гнал по бездорожью, хотя он совсем не был для этого предназначен.

— Белый камень сформировал облик Золотого кольца. Были ли у вас семейные поездки по его городам? Смотрели ли вы на эти храмы глазами отца — не просто как на памятники, а как на «живую породу»?

Да, мы часто ездили с ним вместе. Я помню, что в первый раз поехали смотреть самую необычную церковь Подмосковья — Знамения Пресвятой Богородицы (Знаменская церковь) в Дубровицах (город Подольск). В то время она была совсем не отреставрирована. Эта церковь сильно отличается от обычных русских церквей, потому что ее купол похож на корону, и построена она была по эскизу итальянца, но при этом все равно сделана из белого камня.

Когда в 90-е началась реставрация церквей, мы часто ездили с ним вместе. Он возил меня и в Московский Кремль — показывал там результаты своей работы, и в Коломну, и во Владимир, и в Суздаль.

Кстати, именно поездка в Коломну мне очень хорошо запомнилась. Сейчас это красивый, отреставрированный город, но тогда все выглядело совсем иначе: стоило чуть отъехать от Кремля, вокруг было огромное количество разрушенных церквей — я видела запустение нашей исторической архитектуры. На меня это произвело очень сильное впечатление, и я позже создала целый цикл графических работ на эту тему.

Думаю, что мое пристрастие к городу, как некому живому организму, идет оттуда. Подобные поездки стали для меня любимым способом отдыха. Прошло много лет, теперь я уже со своей семьей езжу по русским городам и смотрю историческую архитектуру. К этому меня пристрастил отец.

Я четко вижу, как все меняется на глазах: как идет реставрация и восстанавливаются памятники архитектуры, как много всего изменилось со времен 90-х, как города превращаются в красивое, устойчивое наследие. Именно увлечение архитектурой, привитое моим отцом, привело меня в паблик-арт.

— Марина, вы прямая преемница отца. Вы выросли внутри этих тем и сегодня работаете уже с «материей города» как художник, через паблик-арт, архитектуру, среду и культурную память.

Идея соединять несоединимое во мне очень сильно отложилась. Поэтому мне позже стало интересно связать искусство и город. Так я пришла в паблик-арт. Тогда это вообще почти никого не интересовало, направление было сырое, неразвитое, и мы, по сути, все делали с нуля.

Ряд моих художественных уличных объектов посвящен сохранению культурной памяти и переосмыслению городской среды как хранилища исторических и личных воспоминаний — инсталляция «Ячейки времени» с превращением кирпичной стены в архив с ключами (двор факультета медиакоммуникаций ВШЭ, Хитровский переулок), паблик-арт «кАРТограмма» как архив воспоминаний о городе Туле (Тульский историко-архитектурном музей (ТИАМ) и масштабная инсталляция-матрица «Карта памяти» о ценностном коде кластера Центр творческих индустрий «Фабрика».

Цикл картин «Город дорог» отражает связь через образы храмов, церквей и архитектурных сооружений. Здесь я обращаюсь к камню как к медиуму, создавая работы, в которых природа соединяется с культурной памятью. В тотальной инсталляции «Река архитектурной жизни» на Арх Москве камни словно вынесены бурным течением реки времени на берег, в арт-акции «Утопи свои печали» разноцветные камни наделяются различными эмоциями, а переосмысление архитектуры храма получает новое воплощение в паблик-арт инсталляции на воде «Храм воды» в Южном Бутово.

Новая паблик-арт работа «Архив памяти» задумывается как монумент, посвященный архивам памяти не только моей семьи, но и всех семей, хранящих преемственность и связи поколений. В планах — воплотить ее в белом камне в виде четырехметрового обелиска. В настоящий момент ищем партнеров и площадку для реализации этого проекта, который станет не только художественным объектом, но и символом памяти и культурной преемственности.

— Рассказывал ли Леонид Звягинцев о своих открытиях? Например, о том, почему именно этот известняк стал фундаментом нашей культуры?

Отец много говорил дома о своих исследованиях и открытиях. В частности, он объяснял, почему именно известняк стал фундаментом нашей архитектурной культуры.

Этот материал морозоустойчив, хорошо переносит климатические условия и при этом легко поддается обработке — на нем удобно выполнять резьбу. Известняк достаточно пластичен, что позволило развить богатую традицию белокаменной резьбы.

Одним из ключевых примеров он называл Дмитриевский собор во Владимире — образец русской белокаменной архитектуры. У нас дома были большие фотографии фрагментов его резьбы, и отец подробно рассказывал мне о значении изображенных символов. Фактически я выросла внутри этого визуального и смыслового мира.

— А сохранились ли в семье какие-то материальные свидетельства его работы: полевые дневники, редкие образцы камней, карты, которые сегодня кажутся артефактами?

Материальные следы его работы, конечно, сохранились. Я буквально выросла среди камней: у меня под кроватью лежали друзы, которые отец привозил из экспедиций. Это были необработанные, «дикие» образцы — снаружи неприметные, но внутри скрывающие насыщенные цвета: синеву лазурита, фиолетовые оттенки чароита. Некоторые из этих камней — дымчатый топаз — до сих пор хранятся у нас дома.

В детстве я воспринимала их просто как игрушки и не придавала им особого значения. Но позже, когда сделала свою первую персональную выставку с работами в технике биотипии, зрители начали говорить, что мои изображения напоминают срезы камней — агата, чароита, других полудрагоценных минералов. Тогда поняла, что эти внутренние цветовые переливы, которые видела с детства, отложились где-то на уровне подсознания и со временем проявились в моей художественной практике. Биотипия действительно очень близка по своей визуальной природе к этим природным структурам.

Также остались и его научные труды: он написал работу о камнях, которые находились на перстнях Пушкина на его портретах. Статья называлась «Храни меня, мой талисман» и была опубликована в «Литературной газете».

Отец посвятил много лет изучению белого камня. Два его фундаментальных труда — «Русь белокаменная» и «Белый камень Подмосковья» — сохранились, неоднократно переиздавались и по сей день считаются настольными книгами для специалистов, которые продолжают заниматься реставрацией и работают в этой области.

Сохранилась и еще одна точка притяжения — лаборатория имени Леонида Звягинцева. Это действующее пространство, где добывают и обрабатывают белый камень, где продолжают работать с этим материалом под руководством Супруна — его последователя, человека, развивающего заложенные им принципы и подходы.

Память о нем сохранилась не только в книгах и исследованиях, но и в живом деле — в производстве, в отношении к материалу, во внимании к белому камню как культурному и историческому феномену. Даже его памятник выполнен резчиками по белому камню — это не стандартная стела, а вырезанный из белого камня мемориал, созданный теми, кто продолжает его дело.

— Его труды особенно актуальны в эпоху поиска «культурного кода». Чувствуете ли вы гордость за то, что фундамент этого поиска заложил ваш предок?

Да, его труды сегодня действительно актуальны — во многом потому, что внимание к собственному культурному и историческому наследию заметно возросло. В этом смысле он во многом опередил свое время.

В 1990-е годы, когда отец активно занимался реставрацией, было распространено стремление использовать импортные материалы — в частности, известняк из Италии. Он же последовательно настаивал на том, что для реставрации русской архитектуры необходимо применять местный, подмосковный белый камень, прежде всего мячковский.

Отец доказывал, что итальянский известняк не подходит для нашего климата — ни по физическим свойствам, ни по долговечности. Тогда это было предметом споров и обсуждений.

Сегодня подобных дискуссий уже практически не возникает: реставраторы в основном работают именно с российским камнем, прежде всего с подмосковным белым известняком. И те масштабные исследования, которые он провел — анализ состава камня, изучение того, из каких материалов построены наши храмы и памятники, — сейчас воспринимаются как фундаментальное и востребованное наследие.

Я, безусловно, чувствую гордость. Его работы не просто хранятся на полке — они остаются настольными книгами для специалистов, для лабораторий, для людей, занимающихся геологией и реставрацией. Лаборатория, которую он создал, в разное время существовала при Горном институте, а сегодня продолжает работу в Люберцах уже в формате производства. Это живое продолжение его дела и реальный вклад в сохранение культурного наследия.

Для меня особенно важно, что его принцип — опора на собственные ресурсы и собственную историю — оказался актуален именно сейчас. В эпоху, когда все лучшее часто воспринималось как западное, он настаивал на том, что все необходимое уже находится здесь, буквально под нашими ногами, на нашей территории. Сегодня этот подход стал частью общего культурного поиска, и я горжусь тем, что он был одним из тех, кто заложил его основу.

— Если бы Леонид Звягинцев мог увидеть современные методы реставрации и то, как сегодня сохраняют белый камень, что бы он сказал?

Думаю, увидев современные методы реставрации, он бы скорее порадовался. Сегодня к историческим зданиям относятся значительно аккуратнее и ответственнее, чем раньше. Работа реставраторов стала сложной и многослойной: это больше не эпоха новодела, когда можно было легко заменить исторические материалы современными аналогами. Сейчас реставрация — это строго регулируемый процесс, в котором важно сохранять подлинные слои, а не подменять их новыми решениями.

Он всегда говорил о том, что историческое наследие требует бережного отношения, и, думаю, его бы порадовало осознание того, что это стало профессиональной нормой. В то же время он, безусловно, продолжал бы переживать за уязвимость наследия в целом — за то, что не все удается сохранить, что отдельные объекты исчезают с карты, особенно в регионах, где процессы сохранения идут не так последовательно.

Отец часто беспокоился и о практических вещах. Например, о том, что материалы, не рассчитанные на наш климат, не переживут русскую зиму. И хотя сегодня эти вопросы решены, в том числе благодаря его трудам, тревога за долговечность и подлинность, наверное, все равно осталась бы с ним.

Но если говорить в целом, мне кажется, его чувство было бы скорее радостью, чем разочарованием: радостью от того, что к наследию относятся как к ценности, требующей времени, внимания и уважения, а не как к объекту быстрой замены.

— Марина, как сегодня живет его научное наследие?

Его научное наследие сегодня продолжает жить прежде всего через его труды, исследования и практику, которая до сих пор востребована профессиональным сообществом. Но если говорить о семье, то «геологическая страсть» в буквальном смысле не передалась следующим поколениям.

Его внуки выбрали творческие профессии: один стал актером, другой — дизайнером. Я думаю, что по наследству передалось не столько само направление, сколько способ смотреть на мир — исследовательский, внимательный к пространству, форме и материалу. Этот творческий взгляд на жизнь, умение видеть глубину и структуру окружающего мира, прошел через меня и в таком виде проявился в их выборе профессий.

В этом смысле его наследие живет не только в науке, но и в человеческом, личном измерении — как передача отношения к миру, где любопытство и творчество оказываются важнее конкретной дисциплины.

— Ваш отец изучал белый камень как ученый-фундаменталист, а вы работаете с городом как художник. Как ощущение «камня как основы», заложенное отцом, трансформировалось в ваше восприятие городской среды?

Я только сейчас понимаю, что мое увлечение паблик-артом и биотипией «выросло» из наследия отца. Я говорила, что срез камня напоминает потоки биотипии, а работа с городом «выросла» из наших поездок, где я видела, что далеко не все исторические памятники реставрируются, как разрушается память. И именно это желание сохранить стало одним из ключевых принципов в работе над моими паблик-арт проектами. Так как я современный художник — то и действую современными методами, но приходя на каждую площадку, всегда изучаю историю места, закладываю в концепции проектов смыслы.

Как, например, в проекте «Эмоциональный полив» в историческом Саду Бенуа в Санкт-Петербурге. Я всегда стараюсь выстраивать эту преемственность, чтобы паблик-арт рассказывал либо об истории, либо о ценностях этого места.

— Как бы ваш отец оценил современное состояние городов Золотого кольца? Удалось ли сохранить ту «белокаменную душу», которую он описывал?

Он бы точно порадовался тому, как изменились города. Во время наших поездок, например, даже Суздаль был «большой деревней», а сейчас он превратился в настоящий туристический центр, даже с платными парковками и кучей удобств для туристов. Но при этом он остался историческим Суздалем, с отреставрированными по всем законам церквями, с сохраненным первозданным обликом.

Города очень изменились, но при этом остались историческими с огромным комфортом. Это сочетание очень радует.

— Звягинцев видел в белом камне основу прошлого. Каким вы видите «материал будущего» для российских городов?

Мы живем в эпоху стремительного архитектурного развития. Кирпич постепенно уступает место бетону и стеклу, города растут вверх, и человек все чаще оказывается несоразмерен пространству, в котором живет. Эпоха небоскребов формирует иной масштаб восприятия — более отчужденный, менее ориентированный на человеческое присутствие.

Белокаменные храмы, напротив, даже при своей монументальности всегда соразмерны человеку. Рядом с ними можно ощутить себя частью пространства, а не потерянной точкой внутри него. Архитектура прошлого не подавляла, а включала — она вырастала из ландшафта, рельефа, смысла места.

Отец, как геолог, придавал огромное значение природным материалам и контексту. Он часто говорил, что место для строительства храма никогда не выбиралось случайно —  каждая точка несла в себе смысл. Я особенно хорошо помню церковь в Дубровицах: стоящая посреди зеленого поля, она воспринимается как каменная свеча. Это пространство было выбрано осознанно, и архитектура там не противопоставлена природе, а продолжает ее.

Сегодня мы чаще видим обратное: «каменные джунгли», в которые природа встроена как элемент декора. Но мне кажется, что в будущем маятник качнется в другую сторону — в сторону возвращения к природе и к более экологичным, осмысленным формам строительства. Архитектура вновь станет частью ландшафта, а не его заменой.

Этот путь уже был обозначен, в том числе в идеях бионической архитектуры. Для меня, как для художника, это особенно близко: когда архитектура и искусство не имитируют природу, а вплетаются в нее. Я и сама работаю с водой — с живой, текучей средой, где форма рождается из процесса. В этом чувствую прямую преемственность с тем, о чем говорил и что отстаивал Звягинцев-старший: уважение к материалу, к месту и к природному началу как основе будущего.

— Марина, а как семья планирует увековечить память Леонида Звягинцева в год 100-летия?

Отец родился в Курской области и ко мне в конце прошлого года обратились представители городской администрации Курска. Там планируют провести выставку, посвященную его 100-летию. Мы, его семья, вместе с лабораторией собираем материалы и фотографии к этой выставке. Не знаю, будут ли переиздаваться книги, но, наверное, будут.

А у меня самой родился образ памяти для паблик-арт проекта, который очень хочу реализовать. Инсталляция будет выполнена из белого камня. В концепцию проекта заложено переплетение семейной истории с историей страны. Я уже разговаривала с его лабораторией, они готовы помочь с технической частью.

Сейчас занимаюсь поиском площадки и возможностей для реализации проекта, который был бы, с одной стороны, про белый камень, про геологию, про отца и в то же время про историю семьи каждого человека, из которой и складывается история целой страны.

— В чем главная «заповедь» Леонида Звягинцева? Что мы должны понять о своей земле, глядя на ее белые стены?

Главной заповедью Леонида Звягинцева для меня стало умение ценить красоту собственной земли. Он всегда говорил и показывал своим примером, что наша страна огромна и наполнена удивительными, часто недооцененными смыслами — природными, культурными, архитектурными. Для меня сегодняшняя популярность внутреннего туризма выглядит естественным продолжением того взгляда на мир, которому он меня научил задолго до того, как это стало трендом.

Он привил мне убеждение, что самое красивое и значимое находится здесь, рядом, на нашей территории. Это ощущение я передала и своим детям. С раннего возраста он брал меня в экспедиции, и я видела страну его глазами. В школьные годы — через поездки и работу в полевых условиях, позже, во время учебы в институте, — через храмы и архитектуру.

Я побывала в Карелии, на Байкале, в разных регионах страны. Он показывал Россию одновременно как природное пространство и как культурный ландшафт. Я училась видеть красоту и в лаконичных, простых формах, и в сложных архитектурных структурах. Благодаря этому опыту во мне сформировалась насмотренность — глубокая, не поверхностная, встроенная в подсознание. Именно она до сих пор определяет мой способ видеть, чувствовать пространство и работать с ним.